В окопах атеистов нет

26 лет назад, 8 мая 2000 года, преставился ко Господу протоиерей Иоанн Букоткин, фронтовик, кавалер ордена Славы III степени, многолетний клирик Петропавловского храма Самары и духовник Самарской епархии. В преддверии Дня Победы мы вспоминаем пастыря, чья жизнь стала свидетельством веры, мужества и верности Богу в годы войны, гонений и многолетнего церковного служения.

Великая Отечественная война коренным образом изменила ситуацию внутри Советского Союза, серьёзно повлияла на политику власти и сознание нашего народа. Перед страшной внешней угрозой произошло сплочение и обращение к славным примерам истории. Для руководства страны стало очевидно, что продолжение жёсткой антирелигиозной политики невозможно в новых условиях; началась определённая «оттепель». Но ещё важнее то, что простой народ в военные годы начинает своё возвращение к вере.

Речь идёт не о старшем поколении, значительная часть которого и не теряла веры даже во время самых жестоких гонений. Война оказала отрезвляющее действие на молодёжь, оказавшуюся на границе жизни и смерти. «Не бывает атеистов в окопах под огнём», – спел когда-то Егор Летов и был прав. Люди старшего поколения свидетельствуют, что в послевоенные годы в открывшиеся совсем недавно духовные учебные заведения выстраивались очереди из вчерашних рядовых и офицеров. Одним из таких абитуриентов набора 1948 года был любимый всеми православными самарцами батюшка Иоанн Букоткин.

Отец Иоанн Букоткин родился в 1926 году в деревне Полухино Саратовской области Аркадагского района, в крестьянской семье. В семье Букоткиных было три брата, один в младенчестве умер. Родители были верующими людьми, отец – очень незлобивым человеком. Батюшка вспоминал, что за все годы ни разу не слышал, чтоб они поругались. Жила семья, мягко говоря, небогато: «Одежды не было, школа далеко, в другом районе. В женских рейтузах, кофтёнка в горохи, валенки разные, дыры в них заткнуты соломой. Я в детских играх не участвовал, стеснялся. А соседи обо мне говорили родителям: «Он у вас будет попом».

Отец Иоанн успел окончить только семь классов школы. Началась война, и его отправили учиться на связиста в город Балашов Саратовской области. Окончил он училище с отличием, но в армию долгое время не брали, так как батюшка не подходил ни ростом (145 см), ни весом (38 кг). Призвали только осенью 1944 года.

«Шинель не могли подобрать, так и поехал в английской зелёного сукна. Когда мать везла до города Татищева, откуда отправляли на фронт, её спрашивали: «Куда с пацаном?» А она: «Не с пацаном, а с солдатом!» В армии обмундировали (шинель так и не смогли подобрать, осталась зелёная), вручили винтовку. Сначала ничего не умел, смех и горе – ни разобрать, ни собрать винтовку. Обучал меня сержант бросать гранату, так я боялся усик отогнуть и бросил её снизу вверх, так что упала возле окопа».

Воевал батюшка на Третьем Белорусском фронте, в Восточной Пруссии. 7 ноября 1944 года там состоялся парад наших войск. Удивительный факт: в этом параде батюшка участвовал вместе со своим отцом, причём сам он об этом узнал позже, уже из письма матери. Отца убили под Берлином... Букоткин служил ефрейтором в 6-й роте 2-го батальона 97-го гвардейского полка 31-й стрелковой дивизии. Здесь, по воспоминаниям батюшки, их уже обучали по-настоящему. Здесь же, в Восточной Пруссии, довелось отцу Иоанну участвовать в своём главном сражении. Дело было в начале 1945 года, когда советские войска занимали прусский город Инстербург (сейчас город Черняховск в Калининградской области).

«Под Инстербургом мы отбили две атаки немцев, а в третью они пошли без единого выстрела и только с близкого расстояния открыли миномётный огонь. Мины ложились в шахматном порядке, головы не поднять. Командир приказал мне добраться до крайнего левого фланга и разведать обстановку. Я пробирался под шквальным огнём и встретил санитара, который перевязывал раненого сержанта Глушко. Я отстреливался, а немцы наступали полукругом. Тогда мы затащили раненого в какой-то сарай и спрыгнули в погреб. Глушко остался наверху. Погреб был каменный, в одном месте дыра заткнута тряпкой, можно было руку протянуть и достать до немцев, а они были уже везде. Я подумал, что нас неизбежно схватят и, если узнают, что я связной, будут пытать. Говорю санитару: «Я ухожу отсюда». Он стал уговаривать остаться. Но я перекрестился, три раза прочёл «Отче наш...» и с молитвой «Господи, благослови» приставил лесенку и вылез из погреба. Сержант Глушко лежал без движения, и я подумал, что он умер. Так же, видно, решили и немцы. Выглянул во двор – везде суетились фашисты. Решил пересечь двор и перебежать дорогу, а там залечь в кювете и отстреливаться до последнего патрона, последний – себе. Пробежал до кювета, а они меня не заметили! До сих пор не знаю почему. Может быть, оттого что шинель-то на мне была зелёная, английская… За кюветом было открытое место, в гору метров двести пятьдесят. И я побежал зигзагами. Немцы открыли огонь, и я падал, отдыхал, бежал дальше, меня ранили в ногу, а уже на вершине горки – в левое плечо, раздробили кость. Подобрали меня, когда уже стемнело. Оперировали в полевом госпитале, где я встретил сержанта Глушко, от него узнал, что санитара, оставшегося в погребе, немцы нашли... Потом меня перевезли в эвакогоспиталь №7911, в Павлов Посад под Москву. Там я узнал о победе».

За бои в Восточной Пруссии отец Иоанн получил орден Славы III степени. Интересно в воспоминаниях ещё и то, что он не только сам никогда не скрывал своей веры, но и свидетельствует о том, что хранило её большинство простых солдат и офицеров. «Я всегда молился. У меня на груди был крест, ещё в деревне мы с братом отливали оловянные кресты. Однажды мы устроили баню в немецкой конюшне, я уронил крест на соломенный пол и не смог найти. Из подола шинели вырезал крестик и повесил на грудь. Но очень расстроился. И вот проходит старшина, спрашивает: «Как дела, Букоткин?» Я ответил: «Так-то всё хорошо, но вот крест потерял» (офицеры знали, что я верующий). И старшина достаёт из кармана крест и иконку: «Выбирай!» Крестом его благословила мать, и я взял иконку, подаренную старшине полячкой. Он спас её дочерей, когда отступающие немцы хотели сжечь множество людей в сарае. С этой католической иконкой Спасителя и Божией Матери я прошёл до конца войны. У многих наших офицеров были кресты и иконки. Кому мать дала, кому жена».

После войны отца Иоанна Букоткина отправили дослуживать в штаб Московского военного округа в КЭО (квартирно-эксплуатационный отдел). В Москве он получил возможность часто ходить в православные храмы, активно искал редкую тогда духовную литературу. Со временем будущий пастырь познакомился со многими верующими в столице. Складывался свой особый православный круг общения. Люди вместе молились, беседовали, обменивались христианскими книгами… С особым теплом вспоминал батюшка храм святителя Николая Чудотворца на Таганке. При этом глубоких знаний о православном богослужении и традициях у Букоткина тогда ещё не было.

«Полное невежество, ничего не знал. Помню, вышел алтарник с книгой, спрашиваю Анну Самойловну: «Кто это?» – «Апостол читает». А я подумал: «Надо же, такой молодой – уже апостол. Кончится армия, тоже в храм пойду». Коренной перелом в сознании отца Иоанна произошёл после одного сна, в котором было сказано, что ему осталось жизни всего год и восемь месяцев. Проснулся он уже другим человеком. Окружавшая казарменная жизнь, наполненная табачным дымом и матерной руганью, ему показалась совершенно чуждой. Через год и восемь месяцев он поступил в Саратовскую духовную семинарию… Это было в 1948 году.

Правящим архиереем в Саратове тогда был известный пастырь ХХ века Борис (Вик), о котором отец Иоанн оставил самые добрые воспоминания. К сожалению, их знакомство не было долгим. 19 января 1949 года в Саратове по традиции состоялось торжественное освящение воды. Епископ Борис, согласно существующему положению, получил на богослужение разрешение райисполкома; заранее прорубили проруби на Волге, поставили ограждение. По окончании освящения духовенство и большинство верующих вернулись в город. Однако оставшиеся несколько сотен устроили настоящие крещенские купания. Саратовские события стали предметом для разбирательства на самом высоком партийном уровне. И даже в «Правде» появился фельетон «Саратовская купель». Кроме описания самого купания в оскорбительном тоне («порнографическое действо», «глумление над людьми», «обряд, продиктованный идиотизмом старой жизни»), в фельетоне представители местных органов власти прямо обвинялись в содействии этому «дикому обряду».

«За это владыке Борису велели в двадцать четыре часа покинуть Саратов, сослали его в Оренбург, а воду освящать запретили. Ночью он приехал в семинарию, отслужил молебен, попрощался. Все плакали. Отправляли его с конной милицией, а в поезд провели через багажный вагон...»

Здесь же, в Саратове, состоялось знакомство, влияние которого на всю жизнь отца Иоанна нельзя переоценить. На второй год его учёбы в семинарию приехал иеромонах Иоанн (Снычёв), будущий архиепископ Куйбышевский, а потом митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. Его приняли сразу в третий класс, и жил он в бывшей комнате владыки Бориса (Вика). Между молодыми людьми сразу завязалась дружба. «Поскольку я привык вставать без будильника, то приходил со свечой в руках будить отца Иоанна в пять утра. Только свет упадёт ему на лицо, он тут же встаёт, спускается в крестильную церковь и в алтаре совершает своё монашеское правило. Уже тогда у отца Иоанна были больные ноги, и уже тогда он вёл строгую жизнь. По тем временам отец Иоанн единственный из семинарии ходил через весь город в учебный корпус в рясе с крестом и в скуфейке».

Ближе ко времени окончания семинарии Иван Букоткин женился на Марии Дмитриевне Гаврюшевой. Будущей матушке было тогда всего 18 лет, она осталась сиротой. Пела в Вознесенском храме города Аркадага. После окончания семинарии в 1952 году в Саратове состоялась священническая хиротония отца Иоанна. Рукополагал его тогдашний саратовский преосвященный, архиепископ Филипп (Ставицкий), исповедник, проведший в ссылках много лет. Как старейший по хиротонии архиерей, в 1945 году от имени Поместного Собора владыка Филипп приветствовал новоизбранного Патриарха Алексия I. Владыка относился к молодому священнику Иоанну по-отечески и взял служить его к себе в Астрахань, главный город своей епархии (Астраханской и Саратовской). Однако вскоре владыка Филипп умер, и после его кончины отец Иоанн прослужил в Астрахани совсем недолго.

«Мне там прикрепили ореол чудотворца, надо было уезжать. Стал просить, чтобы меня отпустили с последним пароходом в город Камышин. Звал меня туда настоятель Никольского храма Николай Потапов, с которым я учился на заочном отделении в Ленинградской духовной академии. Потом стал епархиальным ревизором в 1953–1954 годах. Потом служил в Чудове, но только три дня. Там Господь свёл меня с блаженным Василием Ивановичем Ивановым, который напророчил: «Птичка прилетела ненадолго».

ЛЮБОВЬ, ТЕРПЕНИЕ, ТРУДОЛЮБИЕ

После ряда перемещений отец Иоанн на тринадцать лет задержался в Новгородской области, где служил в городе Боровичи. На этот период его служения выпало новой изменение в отношении советской власти к Церкви. Мы знаем этот период как «хрущевские гонения». Да, в эти годы больше не расстреливали священников. Однако все остальные меры воздействия применялись очень активно. От показательных судебных процессов по сфабрикованным обвинениям до отвратительной клеветнической пропагандистской кампании. Предшественника отца Иоанна в Боровичах сняли с должности за то, что он по просьбе жителей совершил молебен с окроплением домашнего скота. Самого отца Иоанна регулярно вызывали и «прессовали» соответствующие органы. Несмотря на всё это, он не сдавался и даже в этих условиях делал всё возможное для развития духовной жизни в то месте, которое Господь ему определил для служения. Особенно сложно было с ремонтом и обслуживанием храма.

«Дали разрушенный деревянный храм во имя святой мученицы Параскевы Пятницы, в котором находилась ткацкая фабрика. До этого я видел его во сне, как в своё время и камышинский. Трудное было время. Гвоздя нельзя было забить без разрешения горисполкома, по три раза на день вызывали, первый секретарь накидывался, матерился, угрожал... Чего только мы ни придумывали с бухгалтером! Чудом оформили железо. В ОБХСС допытывались: где взяли, кто принимал, сколько. Мы сказали, что оно пожертвованное, сами железо перекрасили, порезали, мол, оно нестандартное. Достали алебастр, чтобы из деревянного сделать храм каменным. Разобрали старый купол, спрятали, разметили, чтобы сохранить. В горисполкоме купол поднимать не разрешали, а когда отдавали разрушенный храм, велели через три дня служить, иначе и этот храм отнимут. Тогда я стал гипертоником».

Когда в Куйбышеве правящим архиереем после кончины митрополита Мануила (Лемешевского) стал семинарский товарищ отца Иоанна владыка Иоанн (Снычёв), он несколько раз звал батюшку к себе. В конце концов отец Иоанн переехал в Куйбышев. До конца своих дней батюшка служил в Петропавловской церкви, которую очень полюбил. Владыка Иоанн так и звал его «отец Иоанн Петропавловский». Всего он прослужил в Петропавловском храме Самары около сорока лет, последние годы был ещё и духовником епархии. Какую любовь снискал у самарцев отец Иоанн, мы подробно даже описывать не будем. Скажем лишь, что среди православных христиан нашего города и области крайне сложно найти того, кто не слышал об этом удивительном человеке.

Преставился отец Иоанн накануне дня Победы, 8 мая 2000 года, что выглядит более чем символично. По благословению митрополита Самарского и Сызранского Сергия похоронили его на территории Иверского женского монастыря рядом с могилой Петра Владимировича Алабина. Сёстры монастыря, как и огромное число жителей города (и не только), приходят к отцу Иоанну на могилу, делятся с ним своими трудностями, просят молитвенной помощи. Верим, что батюшка и после своей кончины продолжает духовно помогать обители. Во время отпевания отца Иоанна архиепископ Самарский и Сызранский Сергий сказал, что место его упокоения станет местом паломничества православных людей. Слова эти исполнились в полной мере!